Для проведения очередного, на сей раз либерально-капиталистического, эксперимента опять взяли ту страну, которую не жалко. «Эту страну».

Ждут, как дождя в засуху, как манны небесной в голодный год, иностранных инвестиций и займов в задыхающуюся от нехватки денег российскую экономику.  Сталин тоже пождал, пождал, когда крестьяне-единоличники начнут сдавать хлеб его государству, и, не дождавшись и не захотев плясать под их дудку, взял да и провёл коллективизацию…

В чём могут быть равны слон и моська? И когда они равны — когда моська командует слоном? В чём равенство мухи и вола — в том, что они вместе пахали?

Феодализм и капитализм. «Дисциплина палки и дисциплина голода» (Ленин). Советский строй и нынешний.

Превратили театры в храмы, а актёров — в жрецов. И для чего? Чтобы вырастить растленное поколение?

Мерилин Монро, женский символ Америки, — поддельная блондинка с поддельным именем-псевдонимом. И Америка такая же поддельная, этот всемирный фальшивый символ свободы, демократии и прогресса.

От коммунизма до либерализма — один шаг. Массовый исход коммунистов-интернационалистов в стан либералов это подтвердил.

Был у нас сначала великий всеобщий дефицит товаров, а теперь — денег. Поменяли один дефицит на другой. «Ряформаторы».

Столичная «культурная» жизнь — пародия на американскую. Обезьяны обезьян.

Российская история — это римская история. Но русская история — это библейская история.

Великая французская философия, великая русская литература, великая немецкая музыка и великая итальянская живопись — вот четыре краеугольных камня великой европейской культуры. (В основе своей христианской. О чём пытаются сейчас всячески забыть. Или заставить забыть.)

Всё, что уцелело от «великой» советской литературы, — это Михаил Булгаков, несоветский писатель, и «Тихий Дон», антисоветский роман.

Уравнять в правах слона и моську означает на деле подчинить слона моське.

Сталинская государственная машина работала, как часы, а её создателя более всего поносят те, кто, кроме бардака, ничего организовать не способны.

Беспорядок — это воровской порядок.

Не обабилась бы Россия — не выжила бы.

Президент-гарант. Конституция — это я.

Большевизм — это крайняя форма либерализма. Современный российский либерализм на самом деле является не чем иным, как необольшевизмом.

В феодальную эпоху советского натурального хозяйства Москва сосредоточивала и распределяла товары, а ныне, в эпоху рыночного капитализма, сосредоточивает и распределяет деньги.

Административно-командную систему сменила гайдар-командная. На смену планово-распределительной экономике пришла кланово-распределительная.

Черта бедности — вот черта оседлости для русских.

Москва отгородилась от России чертой бедности, как чертой оседлости.

Власть нелегитимна, если недееспособна.

Можно скрыть, что ты думаешь, но невозможно скрыть, как ты думаешь.

Можно скрыть мысли, но не образ мысли.

Американцы — не народ, тем более не нация, а всего-навсего популяция (недорослей-тинейджеров).

«Империя лжи» и «империя зла». Две стороны одной медали, одной метафизической сущности.

Задача американской национальной политики — растворить, перемешать все национальности в одну, сделать их неразличимыми.

Не надоело России быть тряпкой, в которую её превратили правители, положив её, непобеждённую, к ногам Запада-«победителя», и о которую вытирает ноги всяк кому не лень?

Говорят, нужно было проводить — и просто проводить — реформы с учётом психологического склада населения России, говоря современным языком, с учётом его ментальности. А всё, что на самом деле требовалось, это проводить их честно.

Да и то сказать — российские реформы, реформы по-живодёрски, как раз и проводились с максимальным учётом «ментальности» многотерпеливого русского народа — другой народ на его месте давно бы шеи свернул таким реформаторам.

У нас не народовластие, а народомвластие.

Что лучше — быть хорошим автогонщиком или плохим монахом?

Ныне правящий класс стремится отождествить себя с Россией и свой шкурно-классовый интерес с её интересами и внушить это народу. Хотя на самом деле ничего подобного он не испытывает и смертельно боится народа. Знает кошка, чьё мясо съела.

Россия — не банановая республика, чтобы ею правили генералы.

В России не осталось ни одного государственного или общественного института, которому можно было бы доверять. Все изолгались или проворовались. Все так или иначе нравственные банкроты. Всё обветшалое, всё снова надо менять.

Можно поменять людей у власти, но не саму власть. Чтобы изменить власть, нужно измениться самим.

Миру человек интересен постольку, поскольку он национален, а обществу постольку, поскольку он — личность.

Через национальное во всемирное. Сначала национальное, потом всемирное, всечеловеческое. Только через национальный чемпионат на чемпионат мира. Так заведено. (Теперь понятно, почему наши «деятели культуры» никому не нужны и нигде не известны — потому что они не национальны и безнациональны.)

Положение дел в России — ненормальность, граничащая с аморальностью. Бессовестность в обнимку с бесстыдством.

Анормальность российских дел — от аморальности российских правителей.

В своих апокалиптических фильмах Америка пророчествует о своём будущем. Их сказка станет её былью.

В России и по сей день государственные интересы понимают как частные, как интересы династии, режима, корпорации, клана, семьи, лица. А о национальных интересах и речи никогда не было, одни разговоры.

Русская провинция враждебна (или, в лучшем случае, безразлична) к интеллигенции. Но настоящие русские интеллигенты водятся только в провинции.

Русская пьющая (к сожалению) интеллигенция. Не столько алкающая, сколько лакающая.

Ну, и ещё вопрос: а стоит ли необходимого труда желаемое, насколько они соразмерны? Ведь можно жизнь положить ради пустячка (какого-нибудь звания, чина, медальки завалящей), свести её самоё к пустячку.

Необычайная талантливость русского человека отчасти заключена в этническом разнообразии его страны. Русское вино ещё бродит, европейское перебродило, американское скисло. Европейское уже готово к розливу; что выйдет из русского — неясно, но сила — именно в нём, вся сила.

Американцы, эти большие дети, обожают сказки. Киносказки.

Чем сложнее устроено общество, тем больше граней открывается в человеческой натуре, тем легче каждому человеку найти себе применение, отыскать своё место. Чем проще и суровее уклад, тем большее число человеческих судеб обречено на отбывание пожизненного заключения на этой галере по имени Земля, на сохранение и передачу в потомстве до лучших времён и более счастливых поколений так и не проявившихся, не раскрывшихся, не посмевших себя обнаружить задатков.

Неотъемлемая черта советского феодализма — система льгот и привилегий, скидок и преимуществ. Одним недоплачивали, недодавали или ничего не давали, другим предоставляли право недоплачивать или пользоваться благами, которых большинство было лишено, бесплатно.

Нет универсального рецепта от пьянства — сколько пьяниц, столько и рецептов. Чаще всего запивают от больной совести, от того, что душа не на месте. Но пьянством её не излечивают, а пропивают окончательно. Пьяница пьёт, чтобы оглушить совесть, и она умолкает, окончательно пропитая. Не ищите в пьянице совести — её первую он и пропивает.

В Европе жизнь такая удобная, потому что дворики (т.е. страны) маленькие. А потому ухоженные, каждый клочок земли обработан, каждый уголок выметен.

Правители потянулись напоказ скучать в храмы, потому что им требуется благословить и освятить свои богатства, украденные у народа, необходимо показать, что они заодно с Церковью и Богом. Только что-то плохо у них с этим получается — невольник не богомольник.

«Буря, скоро грянет буря, пусть сильнее грянет буря!» И она грянула — прямо на головы пожелавших её.

Атеизм всё равно безнравственен, даже если его исповедует высоконравственный человек.

Закоренелые холостяки в душе немножко гомосексуалисты. Хотя бы потому, что женской любви предпочитают мужскую дружбу.

Важнейшее искусство для политика — искусство терпеливо ждать.

Самое подлое и последнее дело в государственном строительстве — разлагать армию. (Хотя смотря в каком — или, точнее, в чьём, — строительстве.)

Нет (и никогда не было) интернациональной солидарности — есть (и всегда был) национальный эгоизм. Русская история за последний век тому наглядный пример.

Пролетарская интернациональная солидарность была всегда не более чем еврейской национальной солидарностью.

Американцы в своих фильмах — сплошь дети, капризные, избалованные, недалёкие. Они инфантильны или им внушают, что они инфантильны и что такими лучше всего и быть.

Вся их культура — это культура беспечных детей и для бездумных детей.

Между желанием и желаемым заключён труд, который необходимо приложить, чтобы превратить первое во второе.

На свете немало людей, которым наедине с собой скучно, тошно, уныло. И бегут они от себя куда глаза глядят. Что же они в Вечности делать будут? Спать беспробудно?

Чтобы поумнеть, нужно немного изнежиться.

Только дурак ничего не боится. И только дурак боится всего.

На всякого барана есть свой козёл.

Российский капитализм тем отличается от западного, действительно либерального, что он колониальный, а тот колонизаторский. Отличается, как день от ночи.

Ну что можно пожелать на Новый год каждому русскому человеку, каждой русской семье? Чтобы жили они в Москве, или как в Москве. А что пожелать москвичам и Москве? Чтобы жили они, как живёт вся Россия.

Писателю, которому необходимо для сбора материала ездить в общем вагоне, такому писателю попросту не о чем писать.

Одни писатели заточают себя в башню из слоновой кости, а других заточают в золотые клетки.

В России, как и во Франции, кто контролирует столицу, тот контролирует и страну.

Дураку проще сделать, чем подумать. Вот и делает всё, не подумав.

Если у англичанина его дом — его крепость, то у русского семья — его скит, схрон, его убежище и приют.

Народ рождается в деревне, нация рождается в городе.

Идёт нормальный процесс становления нации. Имеющие глаза это видят, имеющие ум это понимают.

Компартия — арьегард общества, авангард люмпен-пролетариата.

Есть волки в овечьей шкуре, а есть зайцы в волчьей.

Советская власть — это попытка обойтись без Бога в реальной, государственной жизни, заменить Его божком науки, а то и вовсе неверием. Мука и крах этой попытки. Россия не выстрадала большевизм, а перестрадала — и большевизм, и безбожие, и интеллигентское безверие.

Хрущ-вредитель был не просто сумасброд вроде Павла, каким того нередко изображают, а злейший враг России — потому-то он так ненавидел Церковь, неистово разрушал уцелевшие храмы и раздаривал исконно русские земли. А кто его вознёс и оплакал — известно. Недаром начало его правления назвали «оттепелью», бывшей на самом деле рецидивом самого оголтелого большевичества.

Никакое кино не искусство, а сугубое ремесло.

611—620 >>

<< 591—600

Нация — это религиозно-культурная и этно-историческая общность, объединённая общей идеей и общей целью и обладающая всеми атрибутами суверенной государственности.

Процветание Москвы обеспечено обнищанием России.

Наши политдеятели раньше отшатывались от микрофонов, фото и телекамер, как от креста, иконы и ладана, а теперь хватают репортёров чуть ли не за рукав, наскакивают на фото- и телекамеры, тянутся к микрофону, как пьяница к бутылке.

Кому многое дано, тому ничего не даётся даром.

Русский человек, мол, такой, сякой — и работник никудышный, и пьёт беспробудно. И работник никакой — потому что выгодно плохо работать (а хорошо — невыгoдно), и пьёт безбожно — а что ещё делать забытому Богом рабу и крепостному? (Труд чужой, на чужого дядю — и работник скверный.)

И потом, когда работать невыгодно, а быть умным и трезвым опасно, — все лентяи и пьяницы на виду, а по ним о народе судят.

А дурак — он не от Бога дурак, а по причине собственной умственной лени.

Мелкие людишки разменялись на мелкие делишки. (Все эти «историки», ставшие «риэлтерами» и т. п.)

В Москве на первых ролях актёры, лицедеи всех мастей и оттенков — ничего умнее, честнее, совестливее там нет. Герои Москвы — актёры. Актёрская наша столица, столица шоу-бизнеса.

601—610 >>

<< 581—590